Год в обороне, впереди апелляция

Уважаемый Олег Юрьевич, спасибо за отклик и добрые пожелания! Что касается монополии, моя публикация была, скорее, о личном выборе и профессиональной специализации. Что же до самой адвокатской монополии — я, как известно, являюсь её последовательным противником. Согласен, что сам по себе статус адвоката не гарантирует ни качества защиты, ни готовности браться за сложные дела. Это вопрос личной ответственности и этики, а не только формального допуска. Но, возможно, стоит обсудить это отдельно и более предметно — тема того заслуживает. Ещё раз благодарю!

Уважаемый Иван Николаевич, разумеется, и я надеюсь года два-три отыграть на второй (возможно и третьей) инстанции. Честно говоря, я рассчитывал на приговор 12-13 лет. Но два-три года подсудимый сам «поднял» себе на последнем слове. Ну как же  так — я ж ему даже дал текст последнего слова, сказал выучить наизусть и доложить. Нет же, начал нести отсебятину. Ну пару лет вот так и нагнал точно. Кого там в суде интересует правда и его рассуждения — логично или нелогично.

Уважаемый Алексей Вячеславович, ну я участвовал на этапе предварительного следствия, но то, что было зафиксировано на раннем этапе уже из дела не выкинуть. И да, мы не торопились...

Уважаемый Курбан Саидалиевич, увыУ меня никак не может реализоваться мысль о недопонимании сотрудниками СК РФ требований закона о применении видеозаписи или киносъёмки, которое они из раза в раз обходят возражениями матерей против видеозаписи, оставляя без внимания требование о проведении киносъёмки. В моем деле прямо следствием полностью игнорировались ст.ст.190, 192 УПК РФ. Даже сам специалист — педагог-психолог на судебном допросе признал — следователь «переводил» слова потерпевших на суконный язык протокола. (Ст. 190 УПК РФ п.2. Показания допрашиваемого лица записываются от первого лица и по возможности дословно). Это было бы смешно, если бы не было страшно: на очной ставке педагог разъясняет потерпевшей (15 лет) значение слов «неприязненные отношения» и «дефекация», потерпевшая говорит «он тогда меня трогал за ляшку», при этом в протоколах прямо из 19 века «Я была невероятно ошеломлена» и все термины из гинекологии и проктологии.Что бы не делал подсудимый -все он делал в отношении клитора. Следователю надо бы замуж :)Такие дела должна расследовать старая циничная сволочь — такая как я. Следователь то явно читал Карамзина «Бедная Лиза», но потерпевшая испытывает трудности с обучением и имеет большую академическую задолженность по основным предметам, которые препятствовали переводу в 9 класс. В протоколе допросов нет заявлений об отказе видеофиксации, но есть в материалах дела некие рукописные заявления от представителей потерпевших об отказе. Да там список процессуальных нарушений — на десяток листов в моей позиции защиты. Но, честно говоря, это несколько другая тема — это блог. Тут для читателей, для специалистов я собирался писать в другом разделе портала — судебная практика.

Уважаемый Сергей Николаевич, примите мои искренние соболезнования в связи с той тяжелой ситуацией, с которой Вам пришлось столкнуться. Потеря подзащитного в таком  случаях — это тяжелейшее испытание для любого адвоката, выходящее за рамки профессиональной деятельности. Ваша стойкость и продолжение работы в таких обстоятельствах вызывают глубокое уважение. Ваш случай — трагическое исключение, которое, к сожалению, лишний раз демонстрирует, насколько хрупкой может стать психика человека в условиях изоляции и давления обвинения.

Вы затронули важную тему. В моей практике по подобным статьям также чаще всего встречались клиенты с определённым психологическим портретом. Здесь важно сделать одно профессиональное наблюдение: человек с выраженными психическими отклонениями, старческими перверсиями или тяжёлыми формами расстройств волевой сферы, как правило, просто не имеет финансовых возможностей для оплаты моей работы. Они попадают в систему через защитников по назначению, и их дела редко доходят до адвокатов, работающих по соглашению. Поэтому в моей практике, как и, полагаю, у многих коллег, оказываются клиенты иного склада.

Это, как правило, личности с сохранным интеллектом, часто социально адаптированные, но эмоционально незрелые, с выраженным эгоцентризмом и, что скрывать, глубоко подавленные и трусливые как в отношениях с женщинами, так и  в ситуации противостояния системе. Их «слом» на первом же допросе — обычное дело. Именно эта внутренняя слабость, парадоксально, часто удерживает их от крайних шагов, таких как суицид. Их страх перед физической болью слишком велик. Они больше склонны к самооправданию, бегству в фантазии или, как мой подзащитный, к попыткам построить абсурдные версии, лишь бы не признавать суть проблемы.

Это не оправдание их поступков, а констатация факта, который помогает выстраивать защиту. Задача адвоката в таких условиях — стать для них тем «стержнем», которого им не хватает, и одновременно жестким цензором, не позволяющим их страхам и фантазиям разрушить линию защиты. Мой подзащитный, например, в прошлом имел отношения с эффектной женщиной, стрип-танцовщицей,  но ее муж быстро их раскусил и таки да -  нанес моему подзащитному травмы «средней тяжести».

Ваш случай — суровая реальность, которая напоминает нам всем, что за каждым делом, каким бы «типовым» оно ни казалось, стоит человеческая судьба, балансирующая на грани. Желаю Вам сил и чтобы в дальнейшей практике Вам не встречались такие трагические обстоятельства. И спасибо, что поделились — это важный опыт для всех нас.

Уважаемый Александр Александрович, благодарю вас за столь внимательное прочтение и добрые слова. Вы тонко подметили ключевой момент, который действительно лежит в основе моей профессиональной философии.

Я просто выполняю свою работу. Как врач, который не спрашивает, «хороший» или «плохой» человек перед ним, а борется за его жизнь и здоровье, адвокат обязан защищать права и законные интересы своего доверителя. Моя цель — не «отмазать» кого бы то ни было от ответственности. Моя цель — помочь правосудию состояться, то есть добиться, чтобы ответственность была назначена точно, соразмерно и исключительно в пределах доказанного.

Человек, попавший в систему уголовного преследования, независимо от своей фактической вины, оказывается под колоссальным прессом всей мощи государственной машины. В этот момент я становлюсь для него не «спасителем», а единственным проводником к справедливости, тем, кто обязан обеспечить соблюдение всех процессуальных гарантий, данных ему законом.

Мы все отмечаем системную проблему: следствию, к сожалению, слишком часто свойственно искусственно «натягивать» максимально тяжкую квалификацию на все эпизоды, превращая уголовное преследование в инструмент репрессивного давления. В такой ситуации адвокат — не противник судьи. Мы с судом — участники одного процесса, и наша общая, по сути, задача — отсеять шелуху обвинительных предположений и оставить только твёрдое ядро доказанных фактов, чтобы приговор был не только суровым, но и законным, обоснованным и справедливым.

Я глубоко уважаю вашу позицию и считаю, что умение отказываться от дел, к которым «душа не лежит», — это тоже признак профессиональной честности. Просто мой путь и мое понимание долга лежат в иной плоскости: кто-то не может «переступить через себя», чтобы защищать таких людей, а я не могу переступить через принцип, что каждый, даже самый неприглядный с точки общества обвиняемый, имеет право на квалифицированную защиту и честный суд. Без этого принципа само правосудие теряет смысл. И надо понимать, что «неприглядным» этот человек становится только по приговору суда, вошедшего в законную силу.

Защищая человека, мы фактически защищаем правосудие.

Ещё раз спасибо за ваш ценный отзыв и понимание.

Уважаемый Александр Евгеньевич, ваш комментарий бьет точно в цель и поднимает одну из самых щепетильных тем нашей профессии — тему профессиональных границ и той самой работы «няньки». Тот, кто не сидел в ожидании в очередях СИЗО,  кто не видел, как телефон после дня без связи закипает от десятков пропущенных вызовов и сообщений, тот, пожалуй, не до конца понимает, из какого ценного ресурса на самом деле складываются эти «поддержки».

Вы абсолютно правы — 200 километров в одну сторону это подвиг, на который способен не каждый. И я вас прекрасно понимаю: когда линия защиты выверена, а вся процессуальная работа выполнена, такая поездка превращается из юридической необходимости в  некие дополнительные услуги. И это достаточно сложное решение.

В своей практике я находил для таких ситуаций компромисс, который, возможно, покажется вам прагматичным. Я соглашался на поездки «по просьбе» — будь то самого подзащитного или его матери — на строго определённых условиях. Они оплачивали такси туда и обратно (потому что личный автомобиль в таких поездках — это не транспорт, а расходный материал) и отдельный гонорар за потерянный день. Не за юридическую услугу, а именно за день жизни, вычеркнутый из рабочего графика, за десятки несовершенных звонков и перенесенных встреч. Это не жадность. Это уважение к своему времени и к своему труду, без которого невозможна эффективная помощь другим. Это способ оставить силы на то, чтобы быть тактиком и юристом, не выгорая до тла в роли няньки.

Поэтому ваш случай — это вызов. Согласиться и потратить сутки  на дорогу и ожидания? Или вежливо, но твердо очертить границы, объяснив, что адвокат — это не служба психологической помощи, а его время — главный инструмент для реальной борьбы? Истина, как всегда, где-то посередине, и она каждый раз требует выбора.

Колпино и Горелово, конечно, ближе. Но и туда каждая поездка — это потеря целого дня. Спасибо вам за то, что подняли эту тему. Она болезненна, неудобна и абсолютно необходима для честного разговора о том, кто мы такие на самом деле в этой системе — бездонные источники поддержки или специалисты, чья прочность имеет свой предел. Ваше решение, каким бы оно ни было, будет правильным, потому что продиктовано опытом и ответственностью.Вы, конечно, и сами прекрасно знаете эту золотую аксиому, но всё же хочу напомнить — ни при каких условиях не берите ничего у родственников для передачи. Меня неоднократно просили передать «самые безобидные» вещи — от иголок с нитками (штаны ушить) и триммера для стрижки волос до картонной иконки и фотографии жены. Я всегда отказываюсь наотрез, и советую вам делать то же самое. Риск того, что в предмете может быть что-то запрещённое или что его сочтут таковым, всегда перевешивает любую, даже самую искреннюю, просьбу.

Если подзащитному нужны канцелярские принадлежности для работы с материалами дела — ручки пластиковые, чистую бумагу — я даю свои, из портфеля. Это вопрос элементарной безопасности. Даже со скрепками бывают проблемы: иногда конвой в зале суда их не пропускает, опасаясь, что металлическую проволоку можно использовать не по назначению. На такой случай у меня всегда есть запас пластиковых «скрепок»  — они обычно не вызывают вопросов.

Эта не паранойя.  Это ваш щит. Одна непроверенная вами лично ручка с полым корпусом или «иконка» с сомнительным наполнением может стать основанием для серьёзных проблем, вплоть до обвинения в попытке передачи запрещённых предметов. Наша задача — выстраивать защиту, а не создавать для себя дополнительные проблемы из лучших побуждений.