Обвинение в многомиллионном мошенничестве – не конец, уголовное дело возвращено прокурору

В это дело меня пригласил коллега, когда дело уже было передано в суд. Мы вместе стали работать по данному делу.

Ситуация выглядела удручающей, следователь работал как хотел, не особо утруждаясь сбором доказательств. Если бы потерпевший был обычным человеком, дело вряд ли бы возбудили. Но его представитель потерпевшего оказался влиятельным товарищем и механизм заработал в строго определенном направлении.

Представьте, что вам вручают сложный механизм и говорят: «Это часы». Но внутри вместо шестерёнок — пластилин, вместо пружин — жвачка, а стрелки нарисованы на циферблате фломастером.

Примерно так выглядело уголовное дело по обвинению в мошенничестве (ч.4 ст.159 УК РФ).

Его особенность — не в силе обвинения, а в его тотальной уязвимости. Суд стал местом, где юридическая конструкция, не рассчитанная на проверку и сопротивление, начинает трещать при первом же серьёзном вопросе.

Метаморфозы представителя потерпевшего

Представитель потерпевшего в таких делах напоминает плохого шпиона, не выучившего легенду. Его показания — не основа для обвинения, а главная ахиллесова пята. Личный допрос становится не формальностью, а моментом экзамена, который он заваливает еще на входе.

В его протоколе допроса можно найти утверждения-близнецы, которые при этом — враги. Например, заявление о том, что компания «имеет и одновременно не имеет права» сдавать оборудование в субаренду. Следователь эти взаимоисключающие тезисы деликатно не заметил.

Представитель потерпевшего в допросе делает заявления. В нашем случае он заявлял о «личной ответственности по договорам аренды между юрлицами». С точки зрения права это нонсенс. Такой тезис либо демонстрирует правовую неграмотность, либо является наглой ложью. И то, и другое дискредитирует его как источник доказательств.

Более того, в своих показаниях он говорил о причинённом ущербе ему лично, в то время как официальный статус потерпевшего в деле был у бездушного юридического лица. Эта «миграция» ущерба из офиса в карман — ярчайший сигнал о личной, непрозрачной заинтересованности, которую пытаются провести под прикрытием корпоративной ширмы.

Согласно материалам дела, похищенное имущество принадлежало другим компаниям и находилось у ООО в краткосрочной аренде. Срок аренды истек за полтора месяца до возбуждения уголовного дела.

Заявление о хищении имущества написал человек, который уже не имел к имуществу никакого отношения. Это всё равно что заявить о краже велосипеда, который вам дали покататься на неделю, но уже вернули хозяину два месяца назад. Без надлежащего потерпевшего и его заявления дело о мошенничестве против коммерческой организации возбуждено быть не может (ст. 23 УПК РФ). Фундамент обвинения треснул на самом старте.

Иск-муляж, ущерб-невидимка, доказательства-пустышки, арифметика алчности

Гражданский иск в таком деле часто — не попытка возместить вред, а некий инструмент финансовой диверсии, вброшенный в уголовный процесс.

В нашем случае иск был подан от своего имени как физического лица, хотя все документы указывали, что права нарушены именно у юридического лица. Сам факт его приёма к рассмотрению — уже вызывает вопросы. Возможно в понятийном понимании данный тезис применим, деньги представитель получил на свою личную банковскую карту от сдачи имущества в субаренду. Договор аренды спорного имущества с собственниками имущества заключил в письменной форме, а вот договор субаренды как-то не удосужился, посчитал ненужной формальностью.

Сумма иска носила откровенно спекулятивный характер (без малого 50 млн рублей) и опровергалась. Но главное — абсолютная циничная наглость: после документально подтверждённого  возврата  спорного имущества истец от своих денежных требований не отказывался. Цель всего этого мероприятия больше напоминает не о восстановлении права, а некую форму бизнеса, коль уж попались «обвиняемые» в его цепкие лапки.

Изучая материалы дела, складывалось представление, что оно представляет своеобразный конструктор и при определенных обстоятельствах его можно развернуть в противоположном направлении, где обвиняемые и представитель потерпевшего могут поменяться местами.

А как быть с размером ущерба? Это ключевой момент для квалификации по ч. 4 ст. 159 УК РФ.

Предварительное следствие приняло в качестве основы для расчета ксерокопии договоров аренды, которые сам «потерпевший» принес следователю. Согласно позиции Верховного Суда, такие копии не имеют юридической силы. Оригиналов не истребовали, собственников не допросили.

Документы не о том. Договор аренды показывает стоимость пользования имуществом, а не его стоимость. Следователь спутал арендную плату со стоимостью оборудования. Методологическая ошибка, ведущая к завышению суммы в разы.

Нет экспертизы — нет ущерба. Для установления реальной рыночной стоимости имущества требуется судебная экспертиза (ст. 196 УПК РФ). Её не было. Вместо этого стоимость брали «с потолка»: например, один из элементов оборудования, оцененный в 6.4 млн рублей, на деле стоил  3.7–4.5 млн, а в данном случае оно было б/у и без серийных номеров. Кроме того, на предварительном следствии были проигнорированы факты, уменьшающих ущерб.

Верховный Суд РФ неоднократно отменял приговоры именно по этим основаниям: не установлен размер ущерба, нет экспертизы, использованы ненадлежащие доказательства. Без достоверно установленного ущерба в особо крупном размере состав преступления по ч. 4 ст. 159 УК РФ отсутствует.

Апофеозом абсурда становится сам предмет преступления, вещь без прошлого.

Дорогостоящее оборудование было лишено всех идентификационных знаков — серийные номера стёрты. Его невозможно однозначно привязать ни к каким документам. Кто и, главное, зачем это сделал? Тот, кто не хочет, чтобы цепочку законного происхождения можно было проверить.

Представленные договоры аренды гениальны в своей бесполезности: в них не было ни серийных номеров, ни паспортов — ничего, что позволило бы связать бумагу с конкретным предметом. Возникает резонная версия: а не являются ли эти договоры фиктивными, изготовленными постфактум для легализации имущества сомнительного происхождения?

Самый тревожный вывод — это не злой умысел отдельных лиц, а системное бездействие тех, кто должен был всё это пресечь.

Следователь не задал уточняющих вопросов при очевидных противоречиях в показаниях. Принял ничтожный гражданский иск, не отфильтровав грубейшие нарушения. Не поставил вопрос об уничтожении идентификационных знаков. Не назначил обязательную экспертизу для установления ущерба.

В данном деле следователь фактически делегировал полномочия «потерпевшему». Вместо расследования на предварительном следствии  происходило административное сопровождение заранее заданного результата.

Суд как последний фильтр 

25 декабря 2025 года районный суд Москвы, рассмотрев ходатайства защиты, вынес постановление о возвращении уголовного дела прокурору на основании п. 1 ч. 1 ст. 237 УПК РФ. Суд констатировал: обвинительное заключение составлено с нарушениями, исключающими возможность постановления законного приговора. Суд не стал «доделывать» работу за предварительное следствие, а указал на фундаментальные изъяны.

Эта история — мощное напоминание о нескольких простых принципах:

Суд — не финиш, а новый рубеж. Передача дела в суд открывает возможность оспорить всю работу предварительного следствия.

Дьявол — в деталях. Дело часто рушится не из-за глобальных улик, а из-за просроченного договора, отсутствующей экспертизы или противоречий в показаниях. Нужно внимательно изучать каждый документ.

Пассивность — враг. Победа выковывается активной защитой.

Процессуальные правила — ваш союзник. Требования УПК РФ о надлежащем потерпевшем, допустимости доказательств и обязательной экспертизе — это не формальность, а реальный инструмент защиты, который необходимо использовать.

Даже самая громкая обвинительная конструкция не выдержит проверки, если она собрана на скорую руку из противоречий, фальшивок и процессуальной халатности.

В данном случае, суд, остановил этот конвейер и говорит: «Переделайте. Соблюдайте закон». А как на предварительном следствии будут переделывать без полноценного расследования – загадка. Дело зашло в процессуальный тупик. По хорошему, обвиняемых нужно оправдывать.